«ИСЛАМСКОЕ ГОСУДАРСТВО — ВРАГ, НО ВПРЯМУЮ ОНО НАМ НЕ УГРОЖАЛО»

— Анатолий, последнюю неделю все СМИ только и твердят, что о Турции и Эрдогане. Никто, по всей видимости, не ожидал, что Анкара выступит противником России. Или это было ожидаемо?

— То, что врагом выступила Турция, говорит лишь о том, что никаких иллюзий относительно списка наших противников у нас не должно быть. Боевики ИГИЛ (террористическая группировка, запрещенная в РФприм. ред.) — это ситуативные союзники Турции, ведь они воюют с курдскими вооруженными формированиями, а прозападные террористы используют турецкую территорию как свой тыл. В таких условиях полагать Турцию нейтральным государством совершенно нелепо.

Вот эти туркоманы, которые находятся на сирийской земле (по крайней мере большая часть из них) — это еще один, помимо ИГИЛ, инструмент борьбы с курдами.

— А зачем мы вообще ввязались в сирийский конфликт? В своем блоге вы пишете, что Россия сделала это слишком поздно. Получается, что нам лучше было отсидеться, уступив право бороться с ИГИЛ США и Европе?

— Несмотря на то, что «Исламское государство» (террористическая группировка, запрещенная в РФприм. ред.) — это действительно враг и достаточно опасный, впрямую он нам вообще не угрожал. Скажем так, для ИГИЛ нет ни одной политической задачи, которую он мог бы решить, вступив в войну с Россией.

— Но ведь игиловские боевики, как известно, уже рисовали на своих картах Северный Кавказ и Поволжье, распространяя на российские территории власть своего халифата...

— Мало ли кто и что рисует на своих картах. Японцы, к примеру, с большим удовольствием рисуют карты, на которых им принадлежат Сахалин и Курильские острова, китайцы тоже рисуют в составе Поднебесной чуть ли не всю Сибирь. Но это же не значит, что завтра мы будем с ними воевать. Наши карты, как известно, очень обижают украинцев, но эти вопросы поддаются урегулированию на дипломатическом уровне. Это все элемент игры и не более того.

Я бы сказал, что ИГИЛ по большому счету опасно для России не как военная организационная структура, оно опасно для нас своей идеологией. На сегодняшний день это единственный в мире идеологический проект, который по-своему трактует и освещает вопросы справедливости. А у России, как известно, нет не только своей идеологии, она прямо запрещена Конституцией, но и с социальной справедливостью все обстоит очень тяжело. Поэтому радикальный ислам ИГИЛ представляет для нас серьезную угрозу. Ведь и в Поволжье, и на Севере, и в крупных мегаполисах уже достаточно много людей, которые готовы не только выезжать в Сирию на джихад, но и начать борьбу на местах, у себя дома. А само «Исламское государство» нас не должно беспокоить, это сугубо локальное ближневосточное явление.

— Да, в России нет официальной идеологии, нет социальной справедливости, зато есть вопиющее классовое неравенство. Но это ведь не означает, что у России нет своей идеи. Она давно существует и даже детально разработана. Вот и Талгат Таджуддин однажды по-своему сформулировал ее, назвав Россию «халифатом Святая Русь».

— Мы не можем соревноваться с ИГИЛ на том же самом поле, на котором воюют они, потому что не способны противопоставить боевикам какой-либо клерикальный проект. «Халифат Святая Русь» — это слишком рыхлая и неопределенная эклектика, и она не может конкурировать с очень жестким и предельно четким исламским клерикальным проектом. Мы могли бы противопоставить ИГИЛ модернизационный светский проект, но опять-таки в нем должна быть раскрыта тема социальной справедливости. Если бы мы были способны выдвинуть такой проект, привлекательный именно для нас, для России, тогда у нас появились бы шансы переиграть противника. Потому что проект ИГИЛ, разумеется, очень архаичный и немодернизационный, а, наоборот, демодернизационный. Однако и с модернизацией у нас очень плохо.

«НОВОРОССИЯ КАК САМОСТОЯТЕЛЬНЫЙ ПРОЕКТ ПРОСУЩЕСТВОВАЛА ВСЕГО НЕСКОЛЬКО МЕСЯЦЕВ»

— Но у нас еще совсем недавно был свой проект, который вполне мог стать альтернативой ИГИЛ, я имею в виду Новороссию.

— Теоретически да, вполне мог бы. Но проблема в том, что Новороссия как самостоятельный проект просуществовала всего несколько месяцев — приблизительно до августа 2014 года.

— Вы имеете в виду стрелковский период в истории Донбасса (Игорь Стрелков был министром обороны ДНР до 14 августа 2014 года — прим. ред.)?

— Да, стрелковский период и то время, пока в Донбассе еще были харизматичные полевые командиры. Но проблема в том, что среди них вообще не было ни одного идеолога. Скажем, там был Губарев (Павел Губарев, народный губернатор Донбассаприм. ред.) с претензией на какую-то идеологическую направленность. Я с Пашей знаком лично, но вынужден констатировать, что его идеология очень эклектична и «ни о чем». У проекта «Новороссия», который существовал тогда, вообще не было никакой идеологической составляющей. Поэтому у него изначально не было шансов.

— Однако там была идея «священной войны» за «русский мир»...

— У каждой идеологии помимо сакральности должна быть и своя стратегическая конструктивная составляющая. Условно говоря, мы выступаем за некий светлый мир и за будущий облагороженный образ человека. Ничего этого сформулировано не было. Конечно, вторая часть идеологии, негативная (против кого мы боремся), была представлена в Донбассе предельно четко, а вот за что боремся — не было вообще. Поэтому цельной идеологии у них не получилось.

— Но был ведь лозунг, сочетавший одновременно и за, и против: за Россию и Украину без олигархов. Как раз на тему социальной справедливости.

— Об этом, к сожалению, говорил один Мозговой (командир 4-го батальона территориальной обороны Народной милиции ЛНРприм. ред.), убитый в мае этого года. Все остальные сводили свои рассуждения к делению по национальному признаку, идеологического позиционирования не было. И взгляды донбасских лидеров выглядели слишком пестрыми для создания какой-либо объединяющей идеи. В Донбассе сами это неплохо понимали и старались, по крайней мере, не обострять между собой противоречий.

«МЫ БЬЕМСЯ НЕ ЗА СИРИЮ, А ЗА ДРУГИЕ «ПОБОЧНЫЕ ЗАДАЧИ»

— Сирия выглядит еще более пестрой, чем Донбасс — аналитики даже затрудняются перечислить все группы интересов, которые столкнулись в этом регионе. Вы можете назвать основные ингредиенты сирийского коктейля?

— Там четыре основных силы. Естественно, это Башар Асад и его правительственная армия. Плюс это западные исламистские группировки, которые условно можно назвать «Исламским фронтом». К нему примыкает «Джабхат ан-Нусра», хотя формально она не является прозападной группировкой. Третий компонент — это курды, а четвертый — само «Исламское государство». Вот четыре основных игрока внутри самой Сирии.

Но к ним надо приплюсовать огромное количество внешних игроков. Франция, несмотря на то, что формально объявила ИГИЛ своим противником, до недавних страшных терактов воевала преимущественно с курдами, которые, в свою очередь, боролись с «Исламским государством». То есть конгломерат внешних и внутренних игроков создает в Сирии достаточно причудливые комбинации. Войдя туда, мы повторяем ту же ошибку, что в Новороссии: мы не обозначили четко и ясно свои конкретные цели, которые мы преследуем в этом регионе. С одной стороны, на официальном уровне мы не поддерживаем Асада, с другой — бомбим именно его противников.

— Если Асад не наш, то он чей? Какое-то время он считался креатурой Великобритании, потом вдруг стал там никому не нужен, зато оказался востребован нами.

— Нет, Асад не был западной креатурой и марионеткой. Да, он жил в Англии, учился в университете и даже не собирался становиться президентом, но, когда разбился в автокатастрофе его брат Басель, которого прочили в преемники, отец вызвал Башара домой. В итоге Башар стал готовиться к президентству и фактически перестал быть английским гражданином. С этого времени он вынужден был играть по сирийским правилам, а Сирия того времени была ориентирована на Советский Союз.

— То есть по своим привычкам и воспитанию Башар Асад тяготеет к Европе, но волею судеб он вынужден был сделаться пророссийской фигурой?

— Именно так. Но, откровенно говоря, мы все равно попали в Сирию очень поздно, и невозможно прогнозировать, что будет дальше. Сирия по факту уже развалилась, так что заявленная цель — сохранение единой Сирии — недостижима. Теперь главный вопрос в том, что будет после того, как...

Что касается наших мотивов, позволивших развязать нам военную операцию в Сирии, они более-менее понятны. На Украине, я считаю, Россия потерпела тяжелейшее поражение: теперь эта страна полностью исключена из всех наших евразийских интеграционных проектов. И это тяжелейший удар по самой идее ЕАЭС, которая теперь повисает в воздухе.

— Вы полагаете, что без Украины идея ЕАЭС нежизнеспособна?

— Без Украины этот союз лишен всякого практического смысла. Любая корпорация чего-то стоит, когда чего-то стоят ее проекты. Но без Украины стоимость евразийских проектов резко падает по всем показателям. Поэтому ЕАЭС уже не сможет существовать в качестве альтернативы ЕС, равно как американским Трансатлантическому и Тихоокеанскому партнерствам. Поэтому российская элита, почувствовав, что на Украине она потерпела поражение, попробовала с помощью Сирии вернуться на приемлемое для себя место. Но мы вошли в Сирию слишком поздно, и теперь нас оттуда будут выдавливать, но не прямо, а такими косвенными методами, как в Египте, или такими провокациями, как в Турции. Думаю, что нам теперь предстоит только отбиваться от разного рода провокаций, конечная цель которых — наш уход из Сирии.

— Сирия в постсоветские годы оставалась единственной страной, где Россия сохраняла свою военную базу, так называемый пункт материально-технического обеспечения (ПМТО) в Тартусе. Это, можно сказать, последний символ утраченной «империи», имевшей огромное влияние на Ближнем Востоке. Нам так принципиально его потерять?

— Нет, принципиального значения этот пункт не имеет, поскольку у Черноморского флота (ЧФ), который сам по себе достаточно небольшой и достаточно старый, нет особых задач в Средиземном море. Да и по своему нынешнему состоянию ЧФ не способен их решать. Да, ПМТО есть, но, если его не будет, ничего страшного не произойдет. Скорее всего, мы сможем договориться с тем же Кипром о создании аналогичного пункта. Так что в Сирии мы бьемся абсолютно не за него.

— А за что мы бьемся? За саму Сирию?

— Мы бьемся даже не за Сирию. Мы влезли туда не для того, чтобы ей помочь, а чтобы решить другие побочные задачи.

— Какие, например?

— Вернуться хотя бы во второй эшелон мировой политики. После Украины нас даже из него выбросили.

«АРМИЯ АСАДА ИЗМОТАНА ВОЙНОЙ, У НЕЕ ЗАКОНЧИЛИСЬ РЕСУРСЫ»

— Египет после теракта на борту российского аэробуса закрыт для нас. После прицельного огня по Су-24 железный занавес опустится и над Турцией. Россияне снова становятся невыездными?

— Если откровенно, в этом нет ничего особо тяжелого и трагичного. В конце концов, у нас есть Крым и черноморское побережье Кавказа, мы можем вложить деньги туда и наладить там инфраструктуру. В советское время народ прекрасно отдыхал в своей стране. Так что ничего критичного в этом нет. Но и ничего особенно хорошего нет, конечно, тоже. Нас будут сейчас бить по всем направлениям: Турция, Тунис, Таиланд. Но самое главное, повторюсь, — нанести нам поражение в Сирии.

— А вы считаете поражение более вероятным, чем победу?

— Вопрос здесь стоит несколько в другой плоскости. Россия ставит перед собой в Сирии определенные цели и задачи. Если мы добиваемся выполнения этих задач — это победа. Если не добиваемся, то это как минимум не победа. Если же мы создаем ситуацию, при которой мы точно этих целей и задач добиться не можем, то это поражение. Возможно, поэтому Россия и не озвучивает своих подлинных целей в Сирии, чтобы не выглядеть проигравшей. Эти цели для внутреннего потребления. Но и без этого многим понятно, что у России мало шансов выйти победителем.

— Насколько мы сильны в Сирии в военном плане? Известно немного о самолетах и вертолетах, о личном составе авиабаз и ПМТО. Также о том, что в Сирию якобы активно вербуют ополченцев, еще недавно воевавших за ДНР и ЛНР.

— На самом деле, российских наемников в Сирии немного. Максимум тысячи две-три человек, которые сражаются в составе правительственной армии Башара Асада. Самая главная проблема в том, что у нас нет нормальных линий снабжения. Сирия — это даже не Афганистан, с которым мы имеем общую сухопутную границу. Поэтому во время афганской войны мы могли обеспечить своему контингенту регулярные поставки топлива, боеприпасов и продовольствия. В случае с Сирией ничего этого нет. Сами здешние коммуникации под постоянной угрозой. Поэтому при всем желании мы физически не можем в разы увеличить свою группировку. Правда, после событий, связанных со сбитым Су-24, у сирийских берегов появился ракетный крейсер «Москва», а на авиабазу Хмеймим доставлена российская зенитно-ракетная система С-400. Они будут обеспечивать безопасность полетов нашей авиации, которая, по официальным сведениям, насчитывает чуть больше 50 самолетов и вертолетов. Но в силу масштабов идущей войны это капля в море.

— А сама армия Асада?

— Армия Асада настолько измотана войной, что у нее уже практически закончились мобилизационные ресурсы. Несмотря на то, что сама армия на сегодняшний момент составляет порядка 120 - 130 тысяч человек, плюс еще примерно столько же ополчение, но для территории Сирии, которая достаточно большая, этого очень мало. Для сравнения: у нас в Чечне была группировка в 100 тысяч человек на небольшой территории, и при этом мы завязли там лет на 10. Что касается Асада, у него ситуация критическая, а наше вмешательство и помощь ему больше в телевизоре, чем в реальности.

— А численность вооруженных сил, которые противостоят Асаду, на ваш взгляд, какова?

— Проблема в том, что сирийский президент воюет не с регулярной армией. Если бы война в Сирии была бы конфликтом армий, то все было бы просто: разрушил инфраструктуру врага — и он потерпел поражение. Но Асад воюет с партизанами. Даже если бы их было 10 тысяч человек, для Сирии этого бы хватило. Но партизан там 120 - 130 тысяч. Плюс еще силы, сосредоточенные в Ираке, плюс еще огромный мобилизационный ресурс по всему миру.

— Вы подразумеваете ИГИЛ?

— Не только его. Есть, к примеру, такой Салман Булгарский, он же Айрат Вахитов — выходец, как известно, из Татарстана (работал имамом в набережночелнинской мечети «Тауба»прим. ред.). Он же вербует людей не в ИГИЛ, а в «Исламский фронт». Вахитов, кстати, как-то заходил на мой журнал в интернете — судя по IP, он находился в этот момент не в Сирии, а в Турции. И еще большой вопрос, куда собиралась та же Варвара Караулова — в ИГИЛ или к этим прозападным исламистам?

Я сейчас пишу новую книгу об «Исламском государстве», где более подробно рассказываю, из каких групп оно состоит, каковы его идеология и экономика. Думаю, что до весны я эту книгу опубликую.

«ДОХОДЫ ОТ НЕФТИ В ЭКОНОМИКЕ ИГИЛ СОСТАВЛЯЮТ ПРОЦЕНТОВ 30»

— На чем зиждется экономика ИГ — на захваченной нефти?

— Я бы так не сказал. Доходы от нефти в экономике «Исламского государства» составляют примерно процентов 30. Это не только сирийская и иракская нефть, но еще и ливийская. Боевики, которые объявили себя ливийским вилайетом, как раз контролируют нефтяные терминалы Сиртского бассейна. Большинство контрабанды из Ливии поставляется боевиками этого вилайета. И они, разумеется, имеют достаточно весовые доходы с нефти.

Что касается экономики ИГИЛ в целом. Представьте, боевики контролируют территорию, сопоставимую с половиной Англии. Население этих земель — порядка 8 миллионов человек. При этом их экономика отброшена далеко в средневековье. У меня есть несколько фотографий Сирии из космоса, сделанных в 2012 - 2014 годах. Что же мы видим на них? Территория, которая находится под контролем «Исламского государства», практически не освещена. Там жесточайший дефицит электроэнергии. И все-таки экономика здесь существует. У боевиков неплохо налажены налоговые сборы. Они также успешно собирают пошлины. Есть у них, конечно же, и криминальные источники: торговля наркотиками, органами, рабами.

Впрочем, всю экономику пока не могу оценить, цифры еще в работе. Я пока отработал тему нефти (Сирия, Ирак), частично ливийскую нефть. Есть данные по торговле зерном — 200 миллионов долларов в год, есть неполные данные по налоговой части. Думаю, что не ранее конца декабря смогу сверстать общий бюджет ИГИЛ по статьям. Если говорить точнее, в целом торговля нефтью оценивается как 27 процентов общего бюджета ИГИЛ, так что очень грубо общий бюджет боевиков, исходя из нефтяных доходов, составляет примерно 3,9 - 4 миллиарда долларов на выходе в годовом исчислении. Для такой территории это достаточно прилично.

Нефтяные-доходы-�Г�Л.jpg
Чтобы открыть, нажмите

— Но тогда о какой справедливости и «исламском коммунизме» в ИГ может идти речь? Работорговля, наркотики, полукриминальная экономика. Это рабовладельческое общество.

— Ну да. Но ведь относительно Древней Греции и Древнего Рима никто не сомневается, что там была демократия. И при этом все знают, что там было рабство. Сторонники ИГ создают так называемое справедливое государство для тех, кто разделяет их идеологию, а все остальные заранее находятся на положении рабов. С их точки зрения это совершенно нормально.

— А это вообще ислам? Я подразумеваю ту религиозно-идеологическую доктрину, которая господствует в ИГ?

— Дело в том, что основоположник ваххабизма Мухаммад ибн Абд аль-Ваххаб вообще ничего нового не привнес в ислам. Существуют исследования его трудов, которые свидетельствуют: из всего массива текстов, которые оставил после себя Абд аль-Ваххаб, почти 90 процентов — цитаты. То есть он выступал в качестве интерпретатора. Тем не менее он создал скорее не религиозную, а идеологическую концепцию, которую удобно использовать именно в политических целях. Это такой радикальный политический ислам. Но на самом деле ваххабизм не противоречит исламу как таковому. К примеру, когда египетские богословы пытались уличить Абд аль-Ваххаба в ереси, они вынуждены были признать, что его тексты каноничны и соответствуют исламу. Но дело в том, как я сказал, что ваххабизм — это не религия, а идеология. И сравнивать ее с догматикой не совсем верно. Это разные системы координат.

— Как в таком случае устроена религиозная жизнь ИГ? Насколько она жестко регламентирована?

— А как она устроена, к примеру, в Саудовской Аравии? Ведь она тоже классическое ваххабистское государство. Поэтому ИГ во многом берет текущую практику из практики Саудовской Аравии. У них созданы подразделения религиозной полиции, которые следят за тем, как исполняют подданные халифата его постановления. Все как обычно. Единственное отличие ваххабизма от остальных ветвей ислама — это принцип, согласно которому любой человек, который исповедует какую-то другую версию ислама, объявляется неверным, отступником. И в его отношении разрешено применять любые репрессии вплоть до смертной казни. Абд аль-Ваххаба при жизни упрекали в этом, говоря, что ислам имеет пять столпов (шахада, намаз, ураза, закят и хадж), а он создал шестой, причем возвел его в абсолют.

— Зачем Западу вообще понадобилось выкорчевывать на Ближнем Востоке секулярные и вполне себе миролюбивые режимы и заменять их средневековыми халифатами? А как же экспорт демократии? Как-то нерационально и непоследовательно.

— Вполне рационально и последовательно. Во времена второго Буша (младшего) США исповедовали стратегию глобального доминирования. Фактически Штаты считали себя империей, и как империя они должны были нести определенную ответственность за своих подданных. Именно поэтому они насаждали по всему миру демократию и пытались отвечать за результаты своего политического экспорта. Но при Обаме взяла верх другая концепция — глобального лидерства. В ее рамках США ставят перед собой задачу быть первыми, но при этом не нести ни за что ответственности. То есть американцы отказались от прежних имперских концепций. А это означает, что лидерство можно сохранять лишь в двух случаях. Либо США действительно являются первыми во всем и во всех отношениях, либо, если у них для этого недостаточно ресурсов, они будут делать все возможное, чтобы остальной мир отставал от Штатов в развитии. Фрагментация Ближнего Востока и других регионов мира полностью отвечает новейшей концепции глобального лидерства. США сознательно ослабляют своих возможных противников, фрагментируя их пространство. То же самое происходит в Восточной Европе, на Украине, которая при Порошенко стала гораздо слабее, чем она была при Януковиче. В отношении России предпринимаются аналогичные усилия. Нас никто не будет уничтожать, но нас будут ослаблять.

— Пока у США все получается?

— Пока да. Поскольку все отвечают им достаточно грубо и рефлекторно, как они и ожидают. Никто с США не играет на опережение.

— Какой срок вы отводите нашей операции в Сирии?

— Больше трех месяцев сторонники Асада физически не смогут поддерживать наступление, потому что очень мало ресурсов. Мы либо будем наращивать свое присутствие, либо объявим, что цели достигнуты и можно уходить. Но без политического урегулирования в Сирии я не очень понимаю, как цели могут быть достигнуты. Но в сегодняшнем случае политическое урегулирование, скорее всего, недостижимо, поскольку нет стороны, с которой можно вести переговоры.

«В ДОНБАССЕ МЫ ПРОИГРАЛИ, ЭТО УЖЕ ТОЧНЫЙ ФАКТ»

— Вы употребляете термин «донбасское предательство». Россия, на ваш взгляд, полностью предала Донбасс? Позволила обезглавить ополчение, убрав наиболее харизматичных командиров.

— Ополчение обезглавили еще полгода назад. Теперь речь идет о том, что, согласно минским соглашениям, границы ДНР и ЛНР будут переданы Украине. И та уже станет самостоятельно решать вопросы зачистки Донбасса, опираясь в том числе и на местные кадры. И теперь значительная часть ополчения готова превратиться из народной милиций в одну из полноценных структур МВД Украины. К примеру, подразделения «Оплот» и «Восток», на мой взгляд, готовы хоть сейчас стать украинской полицией и проводить те же зачистки.

— И не осталось никого, кто этому сопротивляется?

— Нет, последние намеки на сопротивление были ликвидированы зимой этого года.

— А куда исчез, скажем, полевой командир с позывным Моторола?

— Моторола — это просто раскрученный медийный персонаж, а по сути тактический командир. Он не способен противостоять в глобальном плане. Политической фигурой он не был никогда.

— Но почему тогда свою книгу о Донбассе вы назвали «Православным джихадом»? В ДНР и ЛНР ведь была попытка создать свое «государство справедливости», этакий православное ИГИЛ.

— Название — это публицистический прием, попытка сравнить ИГИЛ и Донбасс. Это больше метафора.

— Я помню, что Игорь Стрелков регулярно водил свои батальоны на церковные службы, что в православных храмах проходили освещения знамен.

— Это нормально: на войне, как известно, атеистов нет. Но создать из проснувшегося религиозного чувства идею в Донбассе, к сожалению, не смогли.

— Сторонникам ИГИЛ не откажешь в жертвенности. Наиболее последовательные фанатики готовы к смерти хоть каждый день, потому что за подвиг им обещаны райские кущи с гуриями. О православных ополченцах нечто похожее можно сказать?

— Там все-таки другая традиция и ментальность. Это раз. А во-вторых, у ИГИЛ очень мощная пропаганда, которая промывает мозги так, как мало кому снилось. Ежедневно люди, которые находятся в информационном поле этой пропаганды, попадают под ее жесткий прессинг. Но опять вопрос идеологии. Если у нас ее нет таковой, то мы, в принципе, будем слабее. Сами по себе наше сочувствие ополченцам и гуманитарная помощь Донбассу делают России честь, но если они не подкреплены идеей, они плохо работают.

— Таким образом, в Донбассе мы потерпели поражение: идеологическое, нравственное и военное?

— В общем, да, в данном случае мы проиграли, это уже точный факт.

— Но Крым все-таки наш, хотя вы этому, насколько знаю, не радуетесь.

— Не то чтобы не радуюсь. В Крыму тоже все не доведено до конца.

— Существует ли какая-то военная угроза Крыму? Вот сейчас Украина замкнет границу вокруг Донбасса, проведет там зачистку. Что мешает ей после этого двинуть свои освободившиеся батальоны националистов на Крым?

— Важны не только действия, но и угроза действием. Тот факт, что Крым находится под постоянной угрозой возвращения Украине военным или каким-нибудь другим путем будет создавать очень серьезные проблемы. Мы и сейчас видим, что ни Сбербанк, ни ВТБ в Крыму не работают, крупные компании в Крыму не работают — боятся за свою инвестиционную привлекательность. Поэтому даже без открытого военного конфликта Крым все равно висит на нас камнем в силу своего неопределенного статуса.

ПОСЛЕ 91-ГО С ПАТРИОТАМИ НА ВЕРХУ ТУГО...

— Крымчане говорили мне, что отсутствие крупных компаний на полуострове не мешает, а, наоборот, помогает малому бизнесу. Некому его давить...

— Все равно нужен особый правовой статус территории Крыма. Малый бизнес в России находится в тяжелейшем загоне, и, если крымчане станут играть по российским правилам, у них ничего не выйдет. Отсутствие конкуренции, безусловно, плюс. Но люди не могут взять кредит, не могут сбыть свою продукцию. Услуги туристической сферы в Крыму, мягко говоря, не на уровне и сильно зависят от туристических потоков. Даже когда заработает мост, связывающий полуостров с материком, он постоянно будет находиться под угрозой терактов, и сорвать любой туристический сезон в Крыму будет несложно. Поэтому, на мой взгляд, условий для малого бизнеса в Крыму не сильно больше, чем в остальной России.

— Как вы оцениваете положение Игоря Стрелкова после Донбасса? Он еще может стать заметной политической фигурой?

— На Игоря не надо возлагать ни больших надежд, ни стараться принизить его значение. Он тактический командир; политиком он не был никогда и, скорее всего, не будет. Да, Стрелков попал в ситуацию, когда он вынужден заниматься политикой, но это не его. Он, безусловно, эффективен тогда, когда есть какая-то команда, и он занимает в этой команде определенную роль.

— А кто конкретно предал Новороссию? Обычно называют имя «постмодерниста» Владислава Суркова.

— Сурков — исполнитель. Он, конечно, занимает очень выгодную промежуточную позицию между административным и политическим руководством. Можно сказать, что обычно он переводит политические решения на язык административных команд, то есть имеет определенную степень свободы. Но все равно он исполнитель, потому что политические решения принимает не он. Если говорить о курсе в отношении Новороссии, Донбасса, Украины, то, безусловно, этот курс формирует именно Путин.

— Но ведь именно Владимир Путин бросил вызов Америке, в том числе, и по украинскому вопросу. Тот же Стрелков в одном из своих последних интервью заявляет: (цитирую) «За Путина мы еще поборемся».

— Проблема в том, что у нас от личности мало что зависит. Будет вместо Путина Медведев или кто-то другой — сама структура управления останется той же. Различия больше в телевизоре, чем в реальности. Ситуация более сложная, и от одного человека мало что зависит.

— То есть в Кремле патриотов нет?

— В общем, да. Их там после 1991 года и не было.

— У патриотического движения в России какие перспективы?

— Прямо сейчас никаких. У патриотов, так скажем, не тот дискурс. Патриотическое движение маргинально, а какие могут быть перспективы у маргинального движения?