«Аргумент строится в три шага. Россия начала войну. Европа была обязана ответить. Ответ оказался дорогим для самой Европы, значит, и в этом виновата Россия. Европа ж не хотела сама отвечать, ее буквально «заставили». А значит, она и не виновата», — поясняет позицию европейских лидеров политолог Глеб Кузнецов. В интервью «БИЗНЕС Online» он рассказал о том, ждать ли перемен по итогам промежуточных выборов в США, возможно ли смягчение антироссийских санкций, какие сигналы послал Трамп дизельной сделкой с Путиным, а также почему смена власти в европейских странах не меняет политику по отношению к России и Украине.
Глеб Кузнецов: «У Вэнса очень понятная цель — президентская номинация в 2028 году»
«Сюжет «президент проигрывает промежуточные выборы» в Америке почти ритуальный, как «Щелкунчик» под Новый год»
— Глеб Сергеевич, через пару дней в США пройдут промежуточные выборы в конгресс. Какие сценарии вы видите по их итогам и что они означают для Дональда Трампа? Не преувеличиваем ли мы их значение?
— Жители Бугульмы, возможно, немного преувеличивают значение этих выборов для Бугульмы. Это не упрек, это понятное человеческое желание: когда своих хороших новостей не в избытке, их начинают искать где угодно, хоть на выборах в штате Массачусетс. Иногда мне кажется, что мы изучаем чужую политику внимательнее, чем свою, и это говорит скорее о нас, чем об Америке.
Сам сюжет «президент проигрывает промежуточные выборы» в Америке почти ритуальный, как «Щелкунчик» под Новый год. После Второй мировой войны партия президента теряла места в палате представителей почти на каждых промежуточных выборах. Исключений два, 1998 и 2002 годы, и оба объясняются особыми обстоятельствами. Скорее всего, Трамп разделит судьбу большинства своих предшественников. Насколько чувствительно, увидим через несколько дней, гадать о деталях я бы не стал.
Глеб Сергеевич Кузнецов — политолог.
Родился 26 июня 1977 года в Москве.
Образование высшее.
С 1996 года работает в сфере связей с общественностью и политического консалтинга.
2006–2008 — заместитель, затем руководитель ситуационного центра региональной политики фонда эффективной политики (ФЭП).
2009–2010 — заместитель директора Национального института развития современной идеологии (НИРСИ).
С 2010 года возглавлял некоммерческую организацию — фонд поддержки социально ориентированных проектов и программ «Петропавловск», руководил разработкой и реализацией комплексных программ в социальной и гуманитарной сферах.
Ведет авторский телеграм-канал «Глебсмит».
Важнее другое: что это меняет? Трамп и раньше не слишком опирался на конгресс, предпочитая указы и решения исполнительной власти. А через два года, по 22-й поправке, он уже не сможет баллотироваться. Так что жить по американскому календарю я бы не советовал.
— Но ведь от расклада в конгрессе может зависеть, например, ужесточение санкций против России.
— История с дизельной сделкой хорошо показывает пределы возможного. Администрация может что-то смягчить, но демократы уже дали понять, что через два года могут спросить с каждого участника. Один из конгрессменов-демократов прямо написал, что участникам сделки грозит ответственность за нарушение санкций, утвержденных конгрессом. Это вполне серьезное обещание, в американской системе есть опыт наказания чиновников за выполнение решений, согласованных с президентом США. Тут достаточно вспомнить неудачи Рейгана с Ирангейтом, например.
— И все же нефтегазовые санкции на полгода приостановили и разрешили поставлять дизель, пусть и в небольших объемах.
— Здесь важно, кто и что вводил. Есть ограничения исполнительной власти, минфина и минторга, и их президент вправе снять. А есть то, что закреплено законами, принятыми конгрессом, и тут руки у президента связаны. Дизельная сделка проходит ровно по границе того, что администрация может сделать в одиночку.
Хрестоматийный пример — поправка Джексона – Вэника. Ее приняли в 1974 году против СССР из-за ограничений на эмиграцию. Советского Союза давно нет, выезд свободен с начала 90-х, а поправку отменили только в 2012 году, да и то сразу заменив «актом Магнитского». Почти 40 лет закон жил своей жизнью, сколько бы теплых встреч ни было у президентов.
Вот это я и называю антироссийским консенсусом. Это не настроение и не личная неприязнь конкретных политиков, а межпартийная договоренность, давно ставшая частью системы: законов, бюджетов, карьер, экспертных институтов. Когда в 2017 году принимали закон CAATSA («О противодействии противникам Америки посредством санкций» против Ирана, КНДР и России — прим. ред.), в сенате против проголосовали двое, в палате представителей — трое. Вот реальное соотношение сил. Несколько человек в окружении Трампа, готовых с нами разговаривать, — фактор заметный, но не решающий.
— Вы имеете в виду Уиткоффа, который регулярно приезжает в Москву? Или Вэнса?
— У Вэнса очень понятная цель — президентская номинация в 2028 году. Если для нее понадобятся жесткие меры против России, думаю, он их поддержит без долгих колебаний. Это вопрос карьеры, а не симпатий. Те, кто ведет с нами переговоры, решают свои рабочие задачи, и это нормально.
У нас вообще давняя привычка искать человека, который решит наши проблемы. Илон Маск когда-то отказался расширять покрытие Starlink для украинских операций, и многие обрадовались. А потом его компания спокойно заключила контракт с Пентагоном на обслуживание Украины. Лорд Пальмерстон еще в 1848 году сказал, что у Англии нет вечных союзников и вечных врагов, вечны только ее интересы. За без малого 200 лет точнее никто не сформулировал. Друзья бывают у людей.
«Пока Трамп остается главным лицом республиканцев, у части избирателей копится усталость, и это работает на демократов»
«Между разговорами об импичменте и самим импичментом огромная дистанция»
— А у глав государств могут быть единомышленники?
— Глава государства на работе. Его личные симпатии — частное дело, решения он принимает внутри системы. Одна из иллюзий последних 30 лет, мне кажется, как раз в том, что все вдруг стали друг другу «друзьями». Это рисует как бы единомышленников там, где есть партнеры по конкретным сделкам.
В холодную войну при всех ее издержках в этом смысле было честнее. Правила понимали все. Гость из соцлагеря возлагал цветы к памятнику Маркса, гость из другого лагеря — к памятнику Вашингтона, и никто не путал протокол с нежной дружбой.
— Насколько вероятен импичмент Трампу после выборов? Такой сценарий тоже обсуждают.
— Между разговорами об импичменте и самим импичментом огромная дистанция. И я не уверен, что демократам он нужен. История подсказывает почему. В 1998 году республиканцы сделали ставку на «дело Клинтона» и на промежуточных выборах, вопреки всей статистике, потеряли места. Спикер Гингрич вскоре после этого ушел. Импичмент нередко помогает тому, кого пытаются убрать.
Есть и простой расчет. Пока Трамп остается главным лицом республиканцев, у части избирателей копится усталость, и это работает на демократов. Если его место займет молодой Вэнс, у республиканцев появятся шансы удержаться у власти и после 2028 года. Поэтому президент, который в прямом эфире предлагает переименовать очередной кусок карты, для оппонентов скорее ценный ресурс, чем угроза.
— Но если Трамп потеряет обе палаты, возможностей у него станет меньше?
— Его возможности связаны со структурой исполнительной власти и останутся примерно прежними. Нам, наверное, не всегда легко принять, что разделение властей там работает всерьез, это не наш политический опыт. И поэтому вполне реалистична картина, при которой бо́льшая часть республиканцев в конгрессе вежливо говорит президенту: высказывайтесь как угодно, но санкции с России мы снимать не будем.
— То есть приостановка санкций по дизельной сделке вообще ничего не значит?
— Для конкретных компаний, участвующих в сделке, значит. Плюс символический сигнал миру, что с Россией в принципе можно иметь дело. Но на санкционный трек в целом и на российско-американские отношения она вряд ли заметно повлияет.
— Европа и Украина этим сигналом были явно недовольны.
— Европейцы высказались вполне определенно: это решение Вашингтона, свои санкции мы сохраняем. Ни одна европейская санкция не пострадала.
— Тогда зачем Трампу эта сделка? Цены заметно не снизились, а поставки до Америки еще не дошли.
— Чтобы показать избирателям, что он борется за снижение цен на энергоносители. Для политического сигнала необязательно, чтобы цена упала. Достаточно, чтобы избиратель увидел: президент думает о стоимости дизеля. Хотя, подозреваю, мобилизованные сейчас демократические избиратели этого не заметили, а республиканские и так проголосуют за своих.
Для нас сигнал тоже есть: политика полной изоляции России безуспешна. Для публичного пространства это важно. Но ждать, что за этим последует снятие санкций, по меньшей мере преждевременно.
— Не получится ли так, что после выборов, когда сделка станет не нужна, Трамп все отыграет назад?
— Не исключено. Временные решения на то и временные. Я бы не строил на них расчетов ни в одну, ни в другую сторону.
«У нас любят искать в санкциях загадку: тайный умысел или, наоборот, случайность. А там, по-моему, вполне ясная стратегия, которую выполняют по пунктам и без особых эмоций»
«Главный аргумент России — ядерный статус, но Москва слишком ответственна, чтобы его использовать»
— Значит, санкционное давление будет усиливаться?
— Думаю, постепенно да. У нас любят искать в санкциях загадку: тайный умысел или, наоборот, случайность. А там, по-моему, вполне ясная стратегия, которую выполняют по пунктам и без особых эмоций. Бюрократия вообще эмоций не любит.
— А война на Украине?
— Посмотрим. Но даже прекращение боевых действий, в каком бы формате оно ни произошло, скорее всего, не приведет к быстрой отмене санкций в значительном объеме. Санкции снимают гораздо медленнее, чем вводят. Это одно из немногих правил международной политики, у которого почти нет исключений.
— Есть ли смысл в том, что возобновились контакты по Украине?
— Это нормальная работа дипломатов: контакты возобновляют, контакты прерывают. Хорошо, что они есть. Быстрых результатов я бы от них не ждал.
— А можно ли повлиять на ситуацию через Иран, с которым у нас есть контакты?
— Рычаги у нас довольно скромные. Те, что могли бы стать по-настоящему сильными, относятся к сфере нераспространения оружия массового поражения, а Россия как ответственный участник мировых процессов такими вещами не играет. И это правильно.
Европейцы, кстати, в своих расчетах это учитывают. Их рассуждение выглядит примерно так: главный аргумент России — ядерный статус, но Москва слишком ответственна, чтобы его использовать, значит, давление можно продолжать. Логика рискованная, но сейчас она именно такова.
— Но в России есть сторонники идеи, что раз нам не верят, нужно продемонстрировать решимость вплоть до ядерного удара. Например, по Германии, у которой своего ядерного оружия нет.
— Это очень опасная фантазия. Удар по стране НАТО запускает механизм коллективной обороны, и дальше начинается логика, которой уже никто не будет способен управлять. Карибский кризис был ровно об этом: в октябре 1962 года Хрущев и Кеннеди за несколько дней обнаруживали, что события развиваются быстрее решений. Обошлось потому, что оба вовремя испугались. А испугались, по почти официально признанной версии, потому что элиты обеих стран имели личный непосредственный опыт участия и потерь в мировой войне.
И с тех пор есть нечто похожее на консенсус: ядерное оружие существует, чтобы войну не начинать, а не для того, чтобы ее выигрывать. Проблема доверия реальна, тут я не спорю. Томас Шеллинг писал об угрозах, которые оставляют что-то на волю случая. Но лечить недоверие проверкой на живых городах нельзя.
— Какой тогда выход видите вы?
— Соображения у меня есть, но интервью не лучший жанр для рецептов. Скажу только, что выход точно не в эскалации и не в поиске волшебного человека в Вашингтоне.
«Стубб, по сути, предложил себя в качестве неформального собеседника. И трубку при его звонках берут. Это уже немало»
«Мир, в котором Россия достигнет своих целей, в Европе считают «непедагогичным»
— Давайте о Европе. Как вы оцениваете нашумевший телефонный разговор президента Финляндии и премьера Норвегии с Владимиром Путиным?
— Европейских лидеров дома нередко упрекают в том, что они вообще не разговаривают с Москвой. Такой звонок снимает претензию: можно выйти к прессе и сказать, что попытка была, полтора часа, по существу. Отметка в чек-листе поставлена. Стубб назвал разговор содержательным и откровенным, но это стандартная дипломатическая формула, ею можно описать почти любую беседу.
При этом выбор собеседников логичен. Финляндия и Норвегия — соседи России, у нас длинная общая история и масса практических вопросов, от границы до Баренцева моря. Было бы странно, если бы с такой инициативой выступил, скажем, испанский премьер.
— Тем не менее начался шум, например, премьер Дании возмутилась.
— Шум был заметнее в медиа, чем в политике. Фредериксен сказала, что разговор был лишним, и на этом все закончилось. Мне кажется, у звонка была и внутриевропейская задача: показать растущим оппонентам нынешнего курса, что дверь для России формально не закрыта. Эти оппоненты действительно усиливаются почти по всей Европе. И задача правящих партий не столько победить их, сколько замедлить собственное падение рейтингов.
— Европейцы заговорили и о том, что хотят участвовать в переговорах по Украине, перебирают кандидатуры.
— Стубб, по сути, предложил себя в качестве неформального собеседника. И трубку при его звонках берут. Это уже немало. Хотя наши власти подчеркивают, что готовы разговаривать с кем угодно, если это позволит приблизиться к решению.
— Значит ли это, что есть европейские лидеры, уставшие от конфликта?
— Устали все, даже Кая Каллас, как она на днях с грустью признала. Но усталость сама по себе ничего не решает. Такие конфликты заканчиваются одним из двух способов. Либо появляется посредник без собственной ставки в конфликте, а таких сейчас не видно. Либо стороны долго истощают друг друга, пока кто-то не решит, что продолжение дороже компромисса, и тогда фиксируется новый статус-кво. Тридцатилетняя война закончилась общим изнеможением, а Вестфальский мир его просто оформил.
У европейцев есть свои расчеты, о них говорили и на недавнем Варшавском форуме по безопасности: в долгой перспективе ресурсов у Европы больше, чем у России, а ядерную угрозу они всерьез не воспринимают. В этой логике недовольным избирателям нужна лишь анестезия. И публичные заявления — это самый простой и недорогой способ такой анестезии. Я бы вообще смотрел на политику не как на ленту новостей, а как на набор стратегий, отражением которых новости и являются.
— Стратегия европейцев — победить Россию?
— Официальная формула — нанести России стратегическое поражение. На словах мира хотят все. Но мир, в котором Россия достигнет своих целей, в Европе считают «непедагогичным» для остального мира: он показал бы, что силой можно чего-то добиться. Насколько последовательно этот педагогический принцип применялся в последние 30 лет к другим странам, вопрос отдельный.
— О расколе европейских элит говорить не приходится?
— Пока нет. Мнения разные, но в главном консенсус есть: Россия не должна выйти из конфликта с приемлемым для нее результатом, а ядерное оружие она не применит. Пока издержки терпимы, курс будет сохраняться.
«Джорджу Мелон считали правой популисткой, а по украинскому вопросу она мало отличается от датского премьера»
«Я скептически отношусь к надеждам на то, что все изменит новый президент, новый канцлер или новая партия»
— Вы не раз говорили о консенсусе. Что вы под ним понимаете?
— Консенсус — это не единство мнений. Внутри него можно спорить о деньгах, темпах, формулировках. Консенсус — это рамка, выходить за которую невыгодно. И держится она не столько на эмоциях по отношению к России, сколько на трех вещах. Во-первых, на законах и решениях, которые однажды приняты и дальше живут сами, как поправка Джексона – Вэника. Во-вторых, на карьерах: дисциплина внутри рамки вознаграждается, выход за нее обходится дорого. В-третьих, на объяснительной модели, в которой Россия отвечает за все неприятности, включая последствия решений самих европейских правительств.
Поэтому я скептически отношусь к надеждам на то, что все изменит новый президент, новый канцлер или новая партия. Люди меняются, рамка остается. Меняется она медленно и обычно тогда, когда сохранять ее становится дороже, чем отказаться. Такие развороты история знает. Никсон, построивший карьеру на антикоммунизме, в 1972 году поехал в Пекин. Не потому, что полюбил Мао, а потому, что так сошелся расчет. Ждать стоит такого момента, а не доброго человека.
— Но альтернативные голоса все же звучат. Тот же премьер Словакии Фицо говорит, что европейцы сами создали себе проблемы.
— Отдельные голоса есть, но важнее то, как система вознаграждает поведение. Анналена Бербок, министр иностранных дел Германии в правительстве Олафа Шольца, после распада коалиции год возглавляла Генеральную ассамблею ООН, а сейчас получила синекуры в каком-то американском университете — много денег, мало работы. Это хорошая иллюстрация: если ты дисциплинированно действуешь в русле консенсуса, то и после политической неудачи карьера продолжится, а порой и лучше прежнего. Нам все время кажется, что где-то найдется слабое звено, человек с большой самостоятельностью. Но самостоятельность в устоявшихся стабильных системах карьеры обычно не делает. Карьеру делает дисциплина.
— Можно ли назвать турбулентность в европейских странах, в частности в Германии, политическим кризисом?
— Я бы не стал. Кризис — это когда правящий класс не может управлять. А европейский правящий класс управляет вполне уверенно. Хороший пример — Берлин. Главная проблема города — аренда, значительная часть жилья принадлежит крупным компаниям с иностранными инвесторами. Еще в 2021 году почти 60 процентов берлинцев проголосовали на референдуме за обобществление квартир крупных владельцев, и решение аккуратно отправили в шкаф.
Теперь левые снова пошли на выборы с этим обещанием и выиграли. СДПГ вошла с ними в коалицию, формально приняв требование. А на федеральном уровне представители той же СДПГ заговорили о законодательном запрете на национализацию. В итоге левые смогут сказать, что старались, берлинская СДПГ получает свою долю власти при скромном результате, а федеральная СДПГ обеспечивает, чтобы ничего не изменилось. Выиграть выборы можно под любым лозунгом, дальше консенсус обслуживает себя сам.
— Выходит, какие бы лозунги ни звучали на выборах в Европе, политика в отношении России и Украины после них особо не меняется?
— Классический пример — Джорджа Мелони. Ее считали правой популисткой, а по украинскому вопросу она мало отличается от датского премьера. Думаю, дело в том, что она человек дисциплинированный и хорошо понимает: после премьерства у нее впереди долгая жизнь, и ее качество во многом зависит от того, как она ведет себя сейчас.
«Ле Пен осудила начало военной операции еще в 2022 году и в целом поддерживает европейскую линию по Украине, пусть и с оговорками»
«Это стандартная позиция: если дома что-то идет не так, виновата Россия»
— Результаты местных выборов в Германии тоже не изменят внешнюю политику страны?
— Пока не меняют ни на миллиметр. Если когда-нибудь появится канцлер от «Альтернативы для Германии», во что я в ближайшие годы не верю, будем смотреть. Но опыт Мелони подсказывает, что должность меняет человека быстрее, чем человек должность. И насчет Алис Вайдель я бы иллюзий не питал: по биографии это экономист с опытом работы в международных финансах, а не адепт «крови и почвы». Те, кто ждет от нее разворота к Москве, скорее всего, разочаруются.
— Во Франции похожая ситуация? Марин Ле Пен часто представляют как более удобную для России фигуру, чем Макрон.
— Ле Пен осудила начало военной операции еще в 2022 году и в целом поддерживает европейскую линию по Украине, пусть и с оговорками. Ей даже меняться особенно не придется. Быть адекватнее Макрона и на словах, и на деле — планка невысокая, но суть не в этом. Работает система, а не конкретные люди. Нет такого кресла, сев в которое человек начинает делать то, что хочет.
— Как вы расцениваете протесты в Европе? Почему они идут в разных странах почти одновременно?
— Потому что жизнь заметно дорожает: топливо, продукты, коммунальные платежи. Социальных проблем много, и людям все чаще объясняют, что сейчас есть приоритеты поважнее, в том числе поддержка Украины. Французам, наверное, не очень приятно слышать, что их повседневные заботы подождут. Отвечают они традиционным способом: выходят на улицу. Франция протестует так со времен Великой революции. Это часть национальной политической культуры, а не признак краха.
— То, что Россия больше не поставляет газ в Европу, на это влияет?
— Россия по-прежнему поставляет в Европу немало газа, прежде всего СПГ. Торговля идет, но по временным правилам и с горизонтом до 2027 года, когда ЕС намерен — по крайней мере на словах — от российского газа отказаться. В этом и главная неприятность. Торговля по временным разрешениям, хоть американским, хоть европейским, вопроса не решает. Хочется предсказуемости, понимания, что будет через год или два. Экономика — это предсказуемость, а не прибыль здесь и сейчас.
Мне это напоминает иракскую программу ООН «Нефть в обмен на продовольствие» 90-х годов. Торговля вроде бы есть, но не по общим правилам, а по особой схеме, обставленной условиями и разрешениями. Это модель управляемой зависимости. И для нас ее главный изъян в том, что она не дает выйти на долгосрочное планирование ни с Европой, ни с США, ни по большому счету с кем-либо еще.
— Европейские лидеры говорят, что протесты организованы извне. Есть в этом доля правды?
— Это стандартная позиция: если дома что-то идет не так, виновата Россия. Аргумент строится в три шага. Россия начала войну. Европа была обязана ответить. Ответ оказался дорогим для самой Европы, значит, и в этом виновата Россия. Европа ж не хотела сама отвечать, ее буквально «заставили». А значит, она и не виновата. Логика по-своему стройная и очень удобная, потому что снимает с правительств ответственность за собственные решения. А шутки про Путина в балаклаве, который вламывается в бутик Louis Vuitton в Париже, — это просто народная реакция на такую конструкцию.
«Лула тут удивительным образом прямой наследник Генриха IV»
— Сейчас еще говорят, что Великобритания либо расколется, либо вернется в Евросоюз.
— Людям надо о чем-то говорить. Посмотрите на Энди Бернема, мэра Большого Манчестера. Его воспринимали как альтернативу лондонскому истеблишменту, а он оказался не менее дисциплинированным, чем остальные. Хотя ему было бы о чем спросить страну. Например, как вышло, что национальная служба здравоохранения, созданная в 1948 году как образцовая социальная система, сегодня заставляет жителя Саутгемптона месяцами ждать приема у стоматолога?
Но с этого вопроса начинается серьезный разговор, а серьезные разговоры с избирателем сейчас не в моде. Проще сказать, что во всем виноваты мигранты, и выйти из ЕС. Или что во всем виноват Путин, и ради единства вернуться. Избиратели устали и раздражены, им проще предложить тему, чем решение.
— Англичане все-таки не так эмоциональны, как, например, сербы, которые протестовали два года и в итоге добились смены власти.
— Англичане тоже эмоциональны, просто дисциплина у них выше. Это общество, где за резкие посты в соцсетях можно получить реальный срок: после беспорядков 2024 года таких дел было немало. Дисциплинарное общество не предполагает, что люди смогут радикально изменить консенсус снизу. Сербский сценарий там маловероятен.
«Лула — давний и надежный партнер, человек старой левой гвардии. Резких изменений во внешней политике Бразилии, тем более антироссийских, я не жду»
— А чем интересны выборы в Бразилии, где в первом туре лидировал Флавиу Болсонару, сын бывшего президента, а во втором власть сохранил 80-летний Лула да Силва? Вы о них много писали в своем телеграм-канале.
— Лула собрался и выиграл. Кампания у него была сильной, во многом на фоне неудачной кампании соперника. Он вернулся к теме, с которой уже однажды побеждал: в 2002 году его называли «Лулинья — мир и любовь», paz e amor. Лула дал понять, что никому не будет мстить, никого не будет преследовать, всем пообещал смягчение. Флавиу говорил о реванше и переменах. Люди выбрали мир и любовь, а не месть.
— Как результаты этих выборов выглядят в контексте мировой политики — отношений Бразилии с США, с соседями, развития БРИКС?
— Лула — давний и надежный партнер, человек старой левой гвардии. Резких изменений во внешней политике Бразилии, тем более антироссийских, я не жду. От его соперника можно было ожидать гораздо большего разброса, вплоть до разговоров о выходе из БРИКС, хотя в это мало кто верил. С соседями и с США все тоже останется в прежнем русле: Бразилия слишком тесно с ними связана экономически.
Главное в Луле другое. Он гарантирует, что не станет своими руками ухудшать жизнь собственных граждан. За одно это ему можно ставить памятники, и не только в Бразилии. Человек без высшего образования, бывший профсоюзный лидер, и ему хватает мудрости формулировать: власть не должна делать людям хуже. Казалось бы, простая мысль, но очень редкая.
— В мировой истории такие примеры есть?
— Лула тут удивительным образом прямой наследник Генриха IV, который заявлял, что хочет, чтобы у каждого французского крестьянина по воскресеньям была курица в супе. Политики обычно мыслят большими категориями: честь, нация, идея, историческая справедливость. Курица в супе кажется рядом с ними слишком мелкой целью.
— А в истории нашей страны?
— Пожалуй, ближе всех Леонид Ильич Брежнев. Ранний Брежнев, конца 60-х – начала 70-х, с его стремлением к стабильности и спокойной, сытой жизни, пусть с маленькими, но постоянными улучшениями. До Афганистана и до болезни. Когда «лишь бы не было войны» было не пустым лозунгом, а программой.
Комментарии 15
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.