Деньги счет любят.
Фольклорное
«Да, государство рулит примерно всем мало-мальски значимым, но люди протестуют против нехватки учителей, плохого состояния школ, стоимости жилья, пенсий и уровня жизни»
Франция: 16 лет протестов, реформ и жизни в долг
У нынешнего французского кризиса есть удобное, но слишком простое объяснение: страна десятилетиями строила щедрое социальное государство, теперь денег не хватает, а французы выходят на улицы всякий раз, когда власти пытаются что-нибудь сократить. В этой формуле есть часть правды, но она плохо объясняет главное — почему протесты столь устойчивы, почему они возникают вокруг совершенно разных поводов и почему государственный долг продолжает расти даже после 16 лет пенсионных, налоговых и трудовых реформ.
Начать стоит именно с 2010 года, хотя Франция тогда вовсе не была кризисной Грецией. Ну почти не была. В разгар кризиса еврозоны был создан временный европейский фонд финансовой стабильности, EFSF, а затем постоянный европейский стабилизационный механизм, ESM, — и все это сопровождалось, помнится, изрядной эйфорией: как же, объединенная Европа вместе противостоит кризису! Франция не получала от них программу спасения: наоборот, она была одной из стран, финансировавших европейскую страховочную конструкцию. На Францию приходилось около 20% расширенных гарантий EFSF, около 158,5 млрд евро, а ее доля в капитале ESM и сегодня составляет около одной пятой. Таким образом, связь между нынешним французским кризисом и EFSF/ESM не в том, что Париж с 2010 года жил под диктатом Брюсселя. Франция была кредитором и гарантом системы, созданной для спасения других.
Но тот период изменил политическую экономию самой Франции. Он прямо показал, что государство внутри валютного союза в конечном счете зависит от готовности рынка финансировать его по приемлемой цене. На фоне большого посткризисного дефицита правительство Николя Саркози провело в 2010 году пенсионную реформу: минимальный возраст выхода на пенсию повышался с 60 до 62 лет, возраст получения полной пенсии при недостаточном стаже — с 65 до 67. Реформа вызвала многомесячные массовые забастовки и демонстрации — да, уже тогда. Ее экономическое обоснование было вполне традиционным: ухудшение баланса пенсионной системы после кризиса плюс старение населения. Но распределительный смысл тоже был очевиден — часть экономии государство получало за счет того, что люди должны были дольше оставаться на рынке труда.
Реформы и бунты
Здесь обнаружилась проблема. Да, повышение пенсионного возраста увеличивает предложение труда и сокращает пенсионные расходы, но отнюдь не гарантирует, что каждый дополнительный год превращается в год занятости. Исследования последствий реформы 2010 года показывали значительное повышение участия 60-летних французов на рынке труда, однако часть людей вместо пенсии оказывалась без работы. Пенсионный баланс улучшается, но на уровне отдельного человека часть издержек просто переносится из одной социальной системы в другую.
При этом сама экономика не дала государству подарка в виде быстрого роста. В 2012–2019 годах реальный ВВП Франции увеличивался в среднем лишь примерно на 1,3% ежегодно, особенно слабыми были 2012–2016 годы. Безработица в середине десятилетия оставалась высокой. Поэтому властям приходилось одновременно пытаться уменьшать бюджетные дисбалансы и улучшать конкурентоспособность. Отсюда трудовая реформа Франсуа Олланда 2016 года — больше возможностей договариваться о продолжительности рабочего времени на уровне предприятий, более гибкие правила увольнений и компенсаций. Правительство видело в этом способ уменьшить страх работодателя перед наймом, а профсоюзы и молодежь справедливо заметили сокращение прежних трудовых гарантий без убедительного обещания лучшей работы взамен. И взбунтовались снова.
Это, по сути, был предвестник бунта «желтых жилетов» 2018 года. Формальным детонатором тогда стало планировавшееся повышение налогов на бензин и дизель в рамках климатической повестки (да, милое доковидное время). Понятно, для относительно обеспеченного парижанина повышение стоимости литра топлива сравнительно мало, но для работающего человека из небольшого города или периферийной коммуны, который ежедневно ездит десятки километров на автомобиле и не имеет нормального общественного транспорта, это фактически налог на возможность работать. Одновременно Эмманюэль Макрон незадолго до этого преобразовал налог на крупные состояния ISF, оставив главным образом его компонент на недвижимость, что закрепило за президентом репутацию защитника обеспеченных слоев. Эконалог поэтому был воспринят как в корне несправедливое действие: богатым снизили один налог, а периферии повысили другой. Требования быстро распространились на минимальные доходы, налоги, государственные услуги и политическое представительство. В ответ Макрон пошел на пакет социальных уступок стоимостью в несколько миллиардов евро, что сильно подрезало намеченную бюджетную консолидацию. Причинять весь рост долга «желтым жилетам» было бы, конечно, абсурдом, но попытку навести порядок это сильно подкосило.
От пенсионной реформы — к политике «чего бы это ни стоило»
То же произошло с пенсионной реформой 2019 года. Первая версия реформы предполагала объединение десятков профессиональных пенсионных схем в универсальную балльную систему. Против нее выступили железнодорожники, работники общественного транспорта и другие группы, для которых унификация означала потерю специальных условий; забастовки парализовали транспорт. Весной 2020 года проект фактически был снят с повестки — в гости пришел ковид.
Он дал французскому государству совершенно другую задачу. Правительство перешло к политике «чего бы это ни стоило»: компенсации предприятиям и работникам, гарантии по кредитам, программы восстановления. План France Relance составлял 100 млрд евро, примерно 40 млрд из которых обеспечивались грантами общеевропейского фонда NextGenerationEU. Это помогло Франции относительно быстро восстановить выпуск, но государственный долг совершил скачок примерно с 98% ВВП в 2019-м до порядка 115% в 2020 году. И конечно же, после ухода шока дефицит не исчез.
Далее, в 2023 году Макрон вернулся к реформе уже в более простой форме: постепенное повышение минимального пенсионного возраста с 62 до 64 лет и ускоренный переход к требованию 43 лет страхового стажа. Правительство утверждало, что без этого система будет все глубже уходить в дефицит; профсоюзы предлагали вместо этого увеличивать взносы и сильнее нагружать работодателей и высокие доходы. Началась политика, применение ст. 49.3 Конституции для проведения закона без обычного итогового голосования превратило экономический конфликт еще и в конфликт о легитимности самого решения. Мира это тоже не добавило, а действие самой реформы было отложено до января 2028 года.
Люди протестуют против нехватки учителей, плохого состояния школ, стоимости жилья, пенсий и уровня жизни
В общем и целом в 2010-е Франция пыталась лечить одну и ту же проблему с разных сторон: поднять занятость старших работников, сделать наем молодых менее рискованным, увеличить конкурентоспособность бизнеса и удержать государственные расходы. Но результаты появлялись медленно, тогда как цена реформ ощущалась сразу. И народ буянил, не позволяя довести реформы до конца. И кстати, нет гарантии, что от них был бы долговременный толк и польза.
И французский социализм — не в смысле всяческих гарантий, но в смысле перераспределения денег государством — им не особо помогает. По итогам 2025 года расходы всех органов государственного управления составляли около 57,3% ВВП, доходы — 52,2%, обязательные налоги и взносы — примерно 43,6% ВВП. Да, государство рулит примерно всем мало-мальски значимым, но люди протестуют против нехватки учителей, плохого состояния школ, стоимости жилья, пенсий и уровня жизни. И противоречия здесь нет, высокая доля государственных расходов отнюдь не означает, что у правительства имеется много свободных денег. Значительную часть заранее поглощают пенсии, здравоохранение и другие социальные обязательства. Теперь к ним быстро прибавляются проценты по долгу, которые при таких размерах относительно ВВП и купоне в условные 5% начинают поглощать много ресурса, и он не превращается в новый школьный класс.
Далее, во Франции, вообще говоря, слабая динамика производительности труда — при относительно приличном (пока еще) ее уровне. По данным ОЭСР, приведенным в сопоставимой серии, выпуск на час труда во Франции в 2022 году находился примерно на уровне 2015-го. Ну а без роста производительности увеличить одновременно реальную зарплату, налоговые поступления и социальные услуги довольно сложно. Имеет значение и территориальная структура — парижанину, как было сказано, может быть все равно на некую меру, в то время как жителю периферии она болезненна, и протесты неоднократно возникали именно вокруг мер, которые на национальном уровне выглядели технически нейтральными.
Наконец, есть политическая асимметрия. Экономия 10 млрд евро распределяется среди десятков миллионов налогоплательщиков в виде немного меньшего будущего долга. Но если эти 10 млрд евро получают за счет пенсий, конкретный пенсионер легко считает потерю в своем месячном доходе. Политически первая величина почти невидима, вторая же чрезвычайно заметна. Именно поэтому правительства на протяжении 15 лет регулярно начинали реформы, сталкивались с сопротивлением, смягчали их и компенсировали проигравшим часть потерь. При нулевых или почти нулевых ставках ЕЦБ такая стратегия отсрочки была относительно дешевой. Но не сейчас.
Производительность труда не растет, французский ИИ не «взлетел»
И ровно здесь 2026 год действительно отличается от 2010-го. После досрочных выборов 2024-го во французском парламенте нет устойчивого большинства. Правительство Мишеля Барнье уже «погибло» именно на попытке принять болезненный бюджет. Следующие кабинеты столкнулись с тем же набором ограничений: левые не хотят сокращения социальных расходов и пенсионных прав, национальное объединение также не желает оплачивать стабилизацию бюджета за счет своей электоральной базы, центристское правительство не имеет достаточно голосов, чтобы само выбрать проигравших. Поэтому финансовый рынок теперь оценивает не просто размер французского долга, а саму вероятность того, что любой план его стабилизации вообще можно провести через французскую политическую систему — т. е. очень и очень непросто. Тем временем французский госдолг требует проценты уже в 1,5 раза больше немецкого.
Да, это пока не 2011 год и не греческий сценарий. Франция продолжает без проблем размещать этот самый долг, обладает крупной диверсифицированной экономикой, а средний срок погашения европейских суверенных обязательств означает, что сегодняшние 5% не переносятся мгновенно на весь долговой портфель. Еврокомиссар Валдис Домбровскис прямо говорил в октябре, что признаков нового общеевропейского долгового кризиса нет. Но это пока, ибо старые облигации постепенно заменяются более дорогими и процентные расходы уменьшают пространство решений. Увы и ах, в 2010 году Франция помогала строить систему, которая должна была защитить евро от стран, потерявших доверие рынка. Сейчас же Франция по-прежнему далека от необходимости обращаться в ESM за деньгами, но рынок уже напоминает ей об этих рисках. Нахождение в ЕС и еврозоне не гарантирует, что не будет дефицитов и долгов.
И на вопрос «куда Жаку податься» ответа в целом нет.
Рост производительности труда, простите, заблокирован — уж не говоря о том, что это крайне сложный путь, где возможности управлять не очень много. И закрыт он тем же государством, его жестким регуляторным и налоговым прессом. Франция даже попыталась играть в ИИ, есть компания, выпустившая Mistral AI, но на фоне американских и китайских моделей их результат по охвату довольно бледен. Привлечение мигрантов (вроде как дешевый труд) денег не дает — они их скорее поглощают посредством пособий, после размножаются, а потом их молодежь идет крушить витрины. Рост налогов на труд убивает внутренний спрос, рост налогов на капитал, приятный левому уму, спровоцирует его бегство, притом что американцы и так с удовольствием его принимают и примут еще. Ну а резать расходы — провоцировать еще протесты.
После нас хоть потоп
Французское социальное государство действительно дорогое. Но оно одновременно является частью общественного договора, под который люди десятилетиями принимали решения о работе, налогах, пенсиях и месте проживания. Но при долге около 119% ВВП, дефиците свыше 5%, слабом росте и десятилетних заимствованиях дороже 5% государство уже не может бесконечно компенсировать любой конфликт новым выпуском облигаций. И это, вообще говоря, классическая уже круговая причинность, почти по Гуннару Мюрдалю.
Есть, однако, еще один вопрос, который в экспрессивной форме звучит так: «Они что, не видели?» Что весь этот не окупающийся социализм и весь этот завоз, грубо говоря, дикарей из недоразвитых стран, не идут стране на пользу в долгосроке? Да не может такого быть!
Боюсь, что может. Предположу, что элита мыслит сроками выборов, податному электорату надо что-то подкинуть ради голосов, ну а потом — après nous, le déluge. Но это полбеды. Вторая половина в предположении, что современные европейские элиты, вообще говоря, в изрядной степени отрешились от своих стран, что стационарный бандит вновь обратился обратно в кочевого. Отсидели положенное, приподнялись на воровстве и коррупции — ну а потом можно и свалить куда-нибудь. Да, не все, не везде и не всегда, но это единственное, что приходит в голову. Особенно с учетом того, что именно европейские элиты наиболее искушены в политике, еще со времен Ренессанса — труды того же Франческо Гвиччардини пятивековой давности читаются как вчера написанные. Вероятно, им просто стало наплевать.
Но это уже совсем другая история — пусть даже и как гипотеза.
Фото на анонсе: © Oualid Abdellaoui / Keystone Press Agency / www.globallookpress.com
Мнение авторов блогов необязательно отражает точку зрения редакции
Комментарии 4
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.