«Для французского правительства трудность ситуации заключается еще и в том, что за протестами не просматривается никакой определенной политической силы, с которой можно было бы вести переговоры. Если у желтых жилетов были вожаки, выдвигавшие требования и протестовавшие против конкретной реформы, то здесь ничего подобного нет. Однако, безусловно, главными третьими «радующимися» окажутся, скорее всего, Марин Ле Пен и Меланшон», — говорит профессор МГИМО Евгения Обичкина. О том, как трудно отделить иммигрантов от обычных французов, какие беды преследуют французское среднее образование, есть ли среди демонстрантов свои Робин Гуды и уронит ли правительство собственный рейтинг ниже уровня мостовой, она рассказала в интервью «БИЗНЕС Online».
Евгения Обичкина: «Не то чтобы во Франции люди умирали от голода — этого нет, конечно. Но некоторые общественные страты сильнее других ощущают на себе общественную несправедливость»
«Нынешнее молодое поколение французов вступает в жизнь в эпоху длительного экономического спада»
— Евгения Олеговна, уличные протесты во Франции длятся вот уже больше месяца и постепенно распространяются на другие европейские страны — Бельгию, Италию, Испанию и даже на сравнительно отдаленную Албанию. Некоторые эксперты считают, что эти масштабные волнения и погромы кем-то организованы и профинансированы. Но так ли это? Или все-таки движение возникло стихийно? Мы знаем, что все началось в одном из рабочих пригородов Парижа — небольшом городке Кретее. Никто и не думал, что протест шагнет так далеко за «пригородные» пределы.
— Протесты, которые мы можем в течение последних недель наблюдать во Франции и в некоторых других европейских странах, на мой взгляд, действительно возникли стихийно. Если мы вспомним генезис протеста, то я бы упомянула даже не Кретей, а лицей Теодора-Моно в Бретани (на северо-западе Франции), где ученики просто поддержали забастовку своих учителей, которые требовали повысить зарплаты, негодовали по поводу переполненных классов, а также лакун в школьном расписании, возникших из-за нехватки педагогов, и так далее. Это довольно обычные беды для французской системы образования, особенно чувствительные в провинции и небольших городках — при массовом характере французских средних школ и лицеев. Лишь потом это было подхвачено в Кретее, Сен-Дени и прочих перенаселенных рабочих пригородах.
Впрочем, эпитет «рабочие» по отношению к этим городам-спутникам Парижа уже устарел. Точнее будет назвать их иммигрантскими. Те французы, для кого изначально строились эти кварталы с умеренными ценами на жилье, стараются оттуда уехать. Да, цены там по-прежнему сравнительно невысоки, но состав населения стремительно меняется и иммигранты давно уже составляют здесь большинство. Именно в этих кварталах обычные беды французской социальной сферы чувствуются особенно остро — хотя бы потому, что они помножены на проблемы неблагополучной миграции. В результате духом мятежа заражаются не только другие школы и прочие учебные заведения, но и определенные слои населения, которые имеют основания считать себя неблагополучными.
— Насколько сильно выражено это неблагополучие?
— Не то чтобы во Франции люди умирали от голода — этого нет, конечно. Но некоторые общественные страты сильнее других ощущают на себе общественную несправедливость. Это системная и очень глубокая проблема, которую трудно решить в одночасье (впрочем, я не уверена, можно ли ее решить в принципе). Эта проблема связана с так называемым государством всеобщего благоденствия, которое возникло и развилось во Франции и других европейских странах, сегодня охваченных уличными волнениями (за исключением разве что Албании, где наверняка существуют свои причины для протестных выступлений), в период после Второй мировой войны. На волне чрезвычайно мощного экономического подъема послевоенных лет «государство всеобщего благоденствия» наращивало свои блага и распространяло их для все более широких слоев населения, которые в прежние времена считались малоимущими или даже обездоленными. Подъем продолжался примерно 25–30 лет (иногда его называют «славным тридцатилетием»), но затем начались кризисы. Собственно, «Красный май» 1968 года во Франции был первым таким кризисом, причем чрезвычайно сильным и связанным с массовыми протестами (во всеобщих забастовках и беспорядках приняли участие около 10 млн французов). Затем последовал экономический кризис 1974 года, когда переполненность социальных лифтов стала всем очевидна.
Евгения Олеговна Обичкина — доктор исторических наук, доцент, профессор МГИМО, специалист по истории Франции.
Начало научной карьеры было связано с исследованием народной ментальности во Франции ХVII–ХVIII веков и истории культуры и массового сознания периода Великой французской революции. В 1982 году защитила кандидатскую диссертацию на тему «Социальные устремления крестьян накануне Великой французской революции (по наказам крестьян Генеральным штатам 1789 года)». Опубликовала серию работ по истории и историографии Французской революции 1789-го, по истории французского капитализма и либерализма. В 2005 году защитила докторскую диссертацию на тему «Эволюция внешней политики Франции по окончании холодной войны (конец 1980-х – начало 2000-х годов)».
С 1988 года работает в МГИМО на кафедре международных отношений и внешней политики России.
Сегодняшние научные интересы сосредоточены на проблемах современной внешней и внутренней политики Франции.
Дело в том, что образование во Франции всегда считалось социальным лифтом, открытыми шлюзами, позволяющими пробиться наверх. Но затем выяснилось, что желающих подняться наверх из низов стало слишком много. Скажем, в результате реформ 1960-х годов французских крестьян-аграриев сделалось существенно меньше, чем студентов.
То же лицейское образование во Франции на протяжении нескольких веков являлось достоянием исключительно имущих классов. Однако в ХХ столетии благодаря реформам, направленным на построение социального государства, равный и гарантированный доступ к нему получили все дети и подростки в возрасте до 16 лет. А еще через какое-то время это социальное достижение превратилось в серьезную проблему. Не секрет, что французский государственный бюджет сегодня находится в очень тяжелом положении. Денег просто нет, новые школы не строятся. Численность французских семей постепенно сокращается — сказывается демографическая яма. Зато семьи мигрантов, особенно мусульманские, в силу религиозных убеждений и традиций становятся все более многочисленными. Поэтому переполненность школ ощущается прежде всего в тех кварталах, где живут выходцы из Северной Африки и других стран третьего мира.
Однако дело вовсе не в том, что эти люди «понаехали» и сознательно хотят разрушить Францию. Нет, просто нынешнее молодое поколение французов вступает в жизнь в эпоху длительного экономического спада со всеми его прелестями. И ожидания от будущего у них самые пессимистичные. В стране не только кризис образования, но и кризис рынка трудоустройства: молодому специалисту, получившему диплом о высшем образовании, очень трудно найти работу. Более того, располагая средним уровнем зарплаты, ему практически невозможно получить собственное жилье. Продолжительность жизни увеличивается — соответственно, нагрузка на социальную сферу и пенсионную систему возрастает. Как правило, предыдущие поколения чаще всего получали свои квартиры и дома от бабушек и дедушек, несмотря на высокие налоги на наследство. А теперь, если кто-то и дождется передачи жилья по наследству, то, по всей видимости, уже в поколении правнуков. Я рассуждаю не с точки зрения социального мальтузианства — это просто факт, который во Франции признается практически всеми.
Таким образом, сказывается, с одной стороны, общее неблагополучное состояние системы социальных гарантий, а с другой — неоправдавшиеся социальные ожидания со стороны огромной массы молодых французов. Это и послужило главным источником разочарования и возмущения, которые и привели к массовым протестам.
«К крайним проявлениям зачастую причастны французские левые радикалы, однако их трудно назвать организаторами беспорядков. Скорее они хотели бы оседлать протест»
«За протестами не просматривается никакой определенной политической силы»
— Но почему массовые протесты сопровождаются массовым насилием? Бьют витрины магазинов, грабят и мародерствуют, жгут автомобили, здания мэрий и ратуш. Как это может помочь выйти из «общего неблагополучия»?
— Да, другое дело — это агрессия. К крайним проявлениям зачастую причастны французские левые радикалы, однако их трудно назвать организаторами беспорядков. Скорее они хотели бы оседлать протест. Но даже это им сделать пока не удается. Буквально на днях в газете Le Figaro были опубликованы красноречивые данные опроса, показывающие, что уличные выступления породили сегодня потребность в порядке и жесткой руке. Так часто бывает в период экономических кризисов, но нынешняя ситуация особенная. Примерно от 58 до 68 процентов опрошенных респондентов, по данным Le Figaro, ответили, что ожидают прихода во власть, в Елисейский дворец, Марин Ле Пен (рейтинг Марин Ле Пен против других возможных кандидатов на будущих президентских выборах, в частности, составляет 58% против 42% у бывшего премьера Габриэля Атталя, 59% против 41% у бывшего президента Франсуа Олланда и 68% против 32% у левого политика Жан-Люка Меланшона — прим. ред.). Поскольку именно она гарантирует политику «твердой руки» и пренебрежение правами иммигрантов. На деле это означает сворачивание тех ценностей, под сенью которых Франция жила последние пару столетий.
В России много говорят о «традиционных ценностях». Во Франции, безусловно, тоже есть свои традиционные ценности, но это не католицизм. Разумеется, если вы на Пасху придете в католический храм, вы увидите его заполненным, поскольку это тоже часть традиции, причем гораздо более древней, чем современная Belle France. И все-таки настоящие французские ценности — это свобода, равенство, братство (Liberte, Égalite, Fraternite).
— То есть французские традиционные ценности связаны главным образом с наследием Великой французской революции.
— Да, и это не просто одна из ценностей, а главная ценность. Раньше французские граждане, по крайней мере, всегда взвешивали свой выбор. С одной стороны, для того чтобы навести порядок, требуется твердая рука, а с другой — если ты согласишься на репрессии против мигрантов, то неизбежен риск — сегодня пришли за «понаехавшими», а завтра могут прийти за тобой. Прививка против этого была получена Францией еще во времена режима Виши (коллаборационистский режим премьер-министра Анри Петена в 1940–1944 годах — прим. ред.). Тогда тоже все попытались свалить на евреев и цыган. Однако хорошо известно, сколько французов погибло в результате действий оккупационного нацистского режима и вишистского правительства.
Для действующего французского правительства трудность ситуации заключается еще и в том, что за протестами не просматривается никакой определенной политической силы, с которой можно было бы вести переговоры. Так уже было в случае с движением «желтых жилетов», которое зародилось еще в конце 2018 года, в период «раннего Макрона». Правда, митинги, прошедшие в субботу 24 октября, поддержали профсоюзы. Впрочем, профсоюзные организации тоже не являются лидерами протестного движения. Если у «желтых жилетов», по крайней мере, были вожаки, выдвигавшие требования и протестовавшие против конкретной реформы («жилеты» выступали против налога на углеродное топливо, ратовали за законодательный запрет на налоги, превышающие 25% состояния гражданина, и пр. — прим. ред.), так что достаточно было свернуть реформу или запустить дискуссию по поводу ее смягчения, чтобы умерить пыл митингующих, то здесь ничего подобного нет. Соответственно, власти остается лишь апеллировать к силам правопорядка. Тем более что к протестам присоединились те, кого во Франции называют casseurs (фр. «громила», «хулиган» — прим. ред.). Это преступные группировки, в среде которых огромное количество уличных хулиганов.
Я беседую по поводу протестов со своими французскими коллегами и просто друзьями, и все свидетельствуют, что casseurs составляют очень заметную силу среди манифестантов. Тем более что марши и демонстрации большей частью разрешены. Но даже в случае с согласованными демонстрациями нередко происходит девиация. Протестующие вдруг меняют заранее установленный маршрут и начинают двигаться по богатым торговым улицам для того, чтобы элементарно разграбить магазины. Это уже не просто «праздник непослушания», а вполне конкретная цель. Другое дело, что среди демонстрантов и casseurs находятся свои Робин Гуды, которые бесплатно раздают «экспроприированные» товары людям. К примеру, в Ницце после погрома магазина косметики Sephora хулиганствующие молодчики стали раздавать «блеск для губ» и прочую парфюмерную ерунду другим демонстрантам.
Так что протестующие очень разнородны по своему составу и проявлениям. На митинги многие выходят индивидуально, но при этом вливаются в общую массу. Выходят даже молодые семьи и мамы с колясками, которые задумываются о будущем своих детей. Однако молодежные банды, конечно же, наиболее бросаются всем в глаза. Вроде бы это движение за социальную справедливость, но облик у него малопривлекательный, а местами и вовсе ужасный, так ведь? Горящие дома и автомобили, разгромленные магазины…
Кто-то говорит о том, что винные магазины остаются нетронутыми, потому что в рядах митингующих много мусульман. Ничего подобного. Во Франции есть большая общенациональная сеть виноторговли Nicolas, которая также пострадала от погромов. Я сама видела фотографии этих магазинов после «посещения» их протестующими — мне присылали их мои французские знакомые. Все это приводит к тому, что главная ставка сегодня делается на наведение порядка, поскольку никакими поспешными и скороспелыми реформами, а также затыканием бюджетных дыр делу уже не поможешь. Тем более что французское правительство совершенно не собирается перераспределять бюджет. Ну хорошо, оно построит пять новых школ, но это не решит проблемы. У макроновского кабмина другие обязательства — прежде всего перед Евросоюзом. Примерно год назад Эмманюэль Макрон выступил с обращением о повышение военного бюджета, поскольку Европа, по его словам, должна уметь сама себя защитить после того, как Соединенные Штаты пригрозили снять с себя основную нагрузку, связанную с европейской безопасностью.
«Сегодня мы видим, так сказать, правящую фракцию Макрона, а справа и слева — две оппозиционные силы, полярные и абсолютно непримиримые друг с другом. Они не объединяются, но с двух сторон осуществляют враждебное давление на правительство»
«Франция не смогла бы осуществить послевоенное восстановление, если бы не иммигранты»
— Как ведут себя основные французские политические партии на фоне воцарившегося на улицах хаоса?
— Что касается главных политических партий, то здесь все тоже складывается очень тревожно. Как мы знаем, в апреле будущего года во Франции должны состояться президентские выборы. Накануне Эмманюэль Макрон попытался заручиться поддержкой нового политического класса. А новый политический класс — это, с одной стороны, крайне правые в лице «Национального объединения» Марин Ле Пен, а с другой — крайне левые, которых представляет Жан-Люк Меланшон и его «Непокоренная Франция». 22 октября французский президент собирал совещание с участием крупнейших политических партий, представленных в Национальном собрании Пятой республики. Однако и «Непокоренная Франция», и «Национальное объединение» отказались прислать своих представителей. То есть они не захотели сотрудничать ради наведения порядка, и это свидетельствует о глубоком расколе политического класса. Сегодня мы видим, так сказать, правящую фракцию Макрона, а справа и слева — две оппозиционные силы, полярные и абсолютно непримиримые друг с другом. Они не объединяются, но с двух сторон осуществляют враждебное давление на правительство.
— Справедливо ли, что нынешние протесты во Франции называют революцией мигрантов? Если даже это так, то речь идет о выходцах из бывших французских колоний в Африке и Азии, а это люди, не совсем чуждые французской политической культуре. Правда ли, что тон протестам все-таки задают цветные? И насколько коренная «белая» Франция вовлечена в этот процесс? Есть ли какое-то примерное процентное соотношение?
— Процентное соотношение вообще трудно высчитать. Да и каким образом — по брюнетистым головам, что ли, считать? В отношении современного французского общества это вообще не работает, поскольку происхождение французских граждан может быть самым различным. У каждого четвертого француза — предок-иммигрант. Франция — это страна, которая испытывала демографический спад на протяжении всего XX столетия. Большие крестьянские семьи там были истреблены еще в Первую мировую войну, после чего последовал массовый завоз рабочей силы. Вначале это были выходцы с Украины и из южных районов Италии. Сегодня в той Франции, которую вы называете «белой», вы встретите огромное количество итальянских фамилий.
Во французском обществе произошло необыкновенное смешение рас и народностей. Да, среди демонстрантов в первую очередь в глаза бросаются представители мусульманских общин. Женщины, одетые в хиджабы, и мужчины, члены радикальных сект или же сочувствующие радикализму, которые подчеркивают принадлежность к определенной идеологии своим внешним видом, ношением бороды и прочим. Но при этом как-то забывают, какое количество здесь смешанных браков и интернациональных семей! Уверяю вас, Франция не расистская страна. Поэтому такая, извините (я не к вам здесь адресуюсь), расистская постановка вопроса, на мой взгляд, неприемлема.
Да, говорят, что это революция иммигрантов. На мой взгляд, ничего подобного. Происходящее высвечивает беды французского общества в целом, без различия национальностей. Миграция — одна из этих бед. Франция не смогла бы осуществить послевоенное восстановление и производить столько, сколько требуется (а это была одна из крупнейших промышленных стран мира), если бы не иммигранты. Французы уже очень давно отказывались работать на конвейере. Поэтому на конвейерах в первую очередь стали трудиться алжирцы, выходцы из французской колониальной империи. В известной мере им было проще обосноваться во Франции, поскольку они знали французский язык и у них имелись укоренившиеся в стране алжирские общины, которые могли прийти на помощь. Впрочем, первое время они приезжали, зарабатывали деньги и возвращались обратно к себе. С накопленным ими заработком семья могла существовать более-менее безбедно, и можно было даже попытаться встать на ноги, открыв свое небольшое дело. Однако затем последовала череда африканских бедствий, которые во многом спровоцировали увеличение миграционного потока. Шлюз для последней волны миграции открыл не кто иной, как Николя Саркози, занимавший тогда пост французского президента и давший старт военной операции против ливийского лидера Муаммара Каддафи, который держал под контролем средиземноморское побережье. В настоящее время, спустя 15 лет после гибели Каддафи, Ливия представляет собой failed state, несостоявшееся государство, по чьей территории беспрепятственно перекатываются миграционные потоки.
По-моему, французский министр иностранных дел Юбер Ведрин как-то сказал, что Франция не может вобрать в себя и принять все несчастья мира. Это действительно так. Пятая республика перегружена с давних пор, примерно с 2005 года, когда впервые серьезно озаботились миграционными проблемами и попытались пойти на жесткие меры. Современная Франция — далеко не такая уж гостеприимная страна, как кому-то хотелось бы. Характерный пример — кризис вокруг крупнейшего лагеря беженцев близ города Кале на севере Франции, который существовал с 2002 года. Между прочим, эти люди пытались через Средиземноморье и Францию попасть в Великобританию — как раз потому, что Belle France перестала казаться им «землей обетованной».
Так что проблема миграции во Франции очень сложна и заслуживает отдельного рассмотрения. Было бы крайним упрощением относиться к ней так, как это делает американский президент Дональд Трамп (он любит все упрощать), который предлагает просто выдворять беженцев. Но как это сделать? Это неосуществимо, если не пользоваться при этом вишистскими методами. Хотя некоторые во Франции вспоминают о них с ностальгией. В свое время у некоторых моих французских знакомых из крайне правого лагеря я спрашивала: «Как вы предлагаете урегулировать проблему иммиграции?» Один из них, к моему удивлению, ответил: «Ведь был уже пример успешной кампании», — намекая тем самым на правительство Виши. Но чего этим можно добиться? Лишь усилить социальный раскол? Я напомню старое республиканское правило, которое действует еще со времен знаменитого «дела Дрейфуса» (1894 год): сегодня пришли за твоим соседом, а завтра придут за тобой. Если всем французским гражданам, без различия национальностей, рас и вер, не гарантируются их права, положенные им по Конституции и Декларации прав человека и гражданина, то это означает, что они не гарантируются никому.
«У Макрона нет общепризнанного всеми «дофина», который мог бы ему наследовать. Более того, политический центр, представителем которого является Макрон, по состоянию на сегодня не выдвинул ни одной сколько-нибудь заметной фигуры»
«Можно допустить сценарий, что на будущих президентских выборах во второй тур пройдут Жан-Люк Меланшон и Марин Ле Пен»
— Кто может стать главным бенефициаром современных французских протестов? Марин Ле Пен? Меланшон? А может быть, Макрон, если сумеет подавить беспорядки и удовлетворить запрос французских буржуа на наличие в стране «твердой руки»?
— Эмманюэль Макрон занимает пост президента Франции уже около 10 лет и больше не будет баллотироваться. Но главное в том, что у него нет внятного и яркого политического преемника. Говоря языком французской истории, у Макрона нет общепризнанного всеми «дофина», который мог бы ему наследовать. Более того, политический центр, представителем которого является Макрон, по состоянию на сегодня не выдвинул ни одной сколько-нибудь заметной фигуры.
Поэтому единственное, что может предпринять власть, — попытаться, по крайней мере, реабилитироваться. Не повысить свой рейтинг, а просто не уронить его ниже уровня мостовой. При том что претензий к власти множество и одна из них в том, что Елисейский дворец вовремя не оценил возможных последствий протестного движения, когда оно еще только зарождалось в сентябре в среде школьников-лицеистов.
Сейчас против демонстрантов будут задействованы уже не только полиция, но и жандармерия вместе с армией. Более того, многие шествия изначально начинаются в окружении сотрудников правопорядка. Власть как может пытается остановить безумный разгул насилия. Однако, безусловно, главными третьими «радующимися» окажутся, скорее всего, «Национальное объединение» и «Непокоренная Франция».
— Насколько я понял по тем данным, которые вы привели, Марин Ле Пен имеет все шансы стать фаворитом предвыборной гонки?
— В настоящее время да. Но ведь эти данные зафиксированы на пике насилия и протестного движения. В 1968 году, в разгар протестов «Красного мая» (которые я уже упоминала) Шарль де Голль распустил Национальное собрание и провел досрочные парламентские выборы, не объявляя чрезвычайного положения. Он хотел спросить у самих французов: а они-то на чьей стороне в этой ситуации? В результате прошедшие выборы оказались выборами страха. За де Голлем стоял порядок. Поэтому огромную популярность у избирателей приобрели кандидаты от правящего большинства — «Союза демократов в поддержку республики». Таким образом, де Голль еще раз подтвердил свой мандат и мандат правительства, а также, в конце концов, сил правопорядка. Сейчас ситуация в чем-то похожая, но уже совершенно на другом витке. Чрезвычайное положение не введено (во всяком случае, пока), но комендантский час в нескольких французских городах уже объявлен.
С известной долей вероятности можно допустить сценарий, что на будущих президентских выборах во второй тур пройдут Жан-Люк Меланшон и Марин Ле Пен. Французы, скорее всего, будут склоняться к выбору Ле Пен. Я не говорю о том, что это будет катастрофой, но наверняка очень многое изменится во французской системе власти и способах управления. С другой стороны, то, что происходит сегодня, может отрезвляюще повлиять на избирателей, которые придут голосовать весной, и тогда нельзя исключать, что победит стремление к центру. Однако, как я уже указала, хотя центристских партий во Франции достаточно много, у них нет ни одного внятного лидера. Соответственно, распыленность электората в первом туре может сыграть плохую шутку с партиями центра, которые сегодня поддерживают власть, правопорядок и прочее.
Французы, с которыми я общаюсь, в основном люди сознательные, достаточно благополучные и политически грамотные. От происходящего они, конечно же, находятся в шоке. Но они ни в коем случае не говорят, что это «иммигрантская революция» и что, дескать, достаточно удалить всех мигрантов и сразу же общественное спокойствие восстановится.
Франция всегда была страной революций. Мы об этом немного подзабыли в той благополучной и процветающей Belle France, какой она была в последние годы. Между тем на протяжении XIX столетия (точнее, с 1792 года) во Франции сменились 7 политических режимов. В XX веке — три политических режима. Пятая республика существует с 1958 года и считается относительно стабильной. Впрочем, новое всегда рождается из кризиса и не всегда несет отрицательные изменения. В любом случае как решит французский избиратель, так тому и быть.
— Не присутствуем ли мы при завершении Пятой республики? Быть может, на горизонте уже маячит Шестая республика?
— Нет, я не думаю. Для того чтобы установить новый политический режим, требуется последовательная цепь определенных обстоятельств, важнейшим из которых является серьезный политический кризис. И он действительно может разразиться, но при этом он должен быть помножен на существование какой-то влиятельной политической силы, которая давно готовится взять власть и способна предложить обществу свой проект отношений между властью и обществом. Во Франции в настоящее время такой силы нет.
— А как же Марин Ле Пен и ее «Национальное объединение»? Разве они не могут быть такой силой?
— Практика власти неизбежно трансформирует тех, кто приходит в Елисейский дворец. Команда Ле Пен может попытаться что-то ужесточить и изменить, но, скорее всего, в рамках существующей политической системы. Впрочем, не исключено, что на фоне сегодняшних страшных беспорядков жесткие меры могут быть поддержаны большинством французов.
— Выгоден ли, по вашему мнению, для России приход к власти Марин Ле Пен? Или это практически ничего не поменяет в российско-французских отношениях, которые, как известно, сегодня находятся далеко не в лучшем состоянии?
— Это способно повлиять, но, скорее всего, не принципиально, а лишь частично. Мы должны отдавать себе отчет в том, что, в отличие от Дональда Трампа, который может предпринять и развернуть очень многое, французская дипломатия не так самостоятельна. Сегодня она является частью европейской дипломатии, и это данность, с которой приходится считаться. Действия Елисейского дворца существенно ограничены общей ситуацией в Европейском Союзе.
До украинского кризиса ЕС был достаточно четко разделен на «новую Европу» и старую Западную Европу. К первой относились новые члены ЕС, вступившие в объединение в 2005 году. В подавляющем большинстве они были настроены антироссийски. Но была, как я уже сказала, и старая Западная Европа, которая, за исключением, пожалуй, Великобритании поддерживала хорошие отношения с российским руководством, в том числе личные отношения. Вспомним итальянского премьера Сильвио Берлускони или уже упомянутого Николя Саркози. Да и, собственно, Эмманюэль Макрон еще в 2019 году во всеуслышание говорил, что необходимо выстраивать европейскую безопасность с учетом России и вместе с Россией — хотя бы потому, что это непосредственный сосед ЕС. Однако обстоятельства сложились так, что в 2022 году Франции было чрезвычайно трудно, став председателем Совета Европейского союза (и при этом вернувшись в НАТО, где основной тон задавали США), уклониться от общего вектора.
Что касается Марин Ле Пен, то она уже сейчас говорит: «Если я приду к власти, то прекращу финансовую и военную помощь Украине». Однако она заявляет об этом не потому, что как-то сочувствует интересам России, а потому, что исповедует твердый принцип: деньги, которые сейчас уходят на Украину, должны быть потрачены во Франции. Конечно, если бы в нескольких странах ЕС к власти одновременно пришли схожие политические силы, то общее отношение к России еще можно было бы изменить. Но этого пока не происходит: победа «Альтернативы для Германии» на локальных земельных выборах в Саксонии-Анхальт не меняет общегерманского курса. Поэтому я полагаю, что, прежде чем говорить об изменениях, надо дождаться прекращения конфликта.
Фотоколлаж на анонсе: «БИЗНЕС Online» (фото: © Владимир Трефилов, РИА «Новости»; фото: © Sebastien Courdji / XinHua / www.globallookpress.com)
Комментарии 17
Редакция оставляет за собой право отказать в публикации вашего комментария.
Правила модерирования.